XXI век на дворе, и некоторые привычные нам политические и социальные термины, связанные с демократией, эволюционировали, приобретя новое значение. Чтобы вы не отстали от современной политической жизни, я подготовил для вас краткий словарь демократической терминологии.
Прочёл пост одной «психологини» (это её самоназвание, если что) о том, как её в школе «загрумил учитель до того, что она стала его женой».
Ничерта не понял: ни что конкретно он с ней делал, ни что подразумевалось под «стала женой», ни чем дело закончилось, зато совершенно обалдел от замаскированных звездочками и сокращениями слов – «сек***альном», «нас*ия», и, внезапно, «ПДФ» (Adobe, приготовься, тебя ждут интересные времена)!
29 сентября 2026 года в Белом доме прошла церемония, которую Марк Цукерберг назвал «исторической»: Дональд Трамп и шесть руководителей ИИ-индустрии – Дарио Амодеи из Anthropic, Сундар Пичай из Google, сам Цукерберг, Грег Брокман из OpenAI, Илон Маск и Дженсен Хуанг из Nvidia – подписали «Соглашение Белого дома о сверхразуме», текст которого Трамп в тот же день опубликовал в собственной соцсети Truth Social. Пресса описала документ как «морально обязывающий». Я прочитал его целиком за две минуты.
За день до церемонии OpenAI приостановила релиз новой модели из соображений безопасности, и одна эта строка сказала о реальном положении дел больше, чем вся эта суета вокруг соглашения.
Соглашение – ширма: в тексте нет ни одной силы, внешней по отношению к подписавшим компаниям, – ни санкций, ни бюджета, ни организации, все проверяющие назначаются проверяемыми. Настоящая история состоит в том, что американский контур контроля над ИИ весь предшествующий год последовательно разбирали – распускали советы, увольняли следователей, отзывали правила, – и к осени 2026-го в нём не осталось ничего, что могло бы сказать индустрии «нет». Пустышка заняла место обнулённой системы контроля – в этом её главная (единственная) функция. В чьих интересах это сделано – можно только догадываться.
Мы разучились драться, и последствия этого видны на всех уровнях – от межличностных отношений до международных.
Подросток, прыгающий на голове у другого, и Россия, рубящаяся с Украиной за Донбасс, – явления принципиально разного масштаба и с разными последствиями, но имеющие одну и ту же причину.
The Rape Gang Inquiry — это независимый общественный доклад о систематической сексуальной эксплуатации детей в Великобритании «группами изнасилований» (grooming gangs) — организованными сетями преимущественно пакистанско-мусульманских мужчин, десятилетиями охотившихся за уязвимыми девочками в сотнях городов по всей стране. Подготовлен по итогам публичных слушаний, на которых выступили сами выжившие, их родители, осведомители и эксперты. Председатель — член британского парламента Руперт Лоу (Rupert Lowe MP), команда расследования — во главе с Сэмми Вудхаус (Sammy Woodhouse), одной из выживших Ротерхэма. Опубликован в ноябре 2025 года.
Доклад написан как документ для Парламента и общественности: с показаниями жертв, разбором институциональных провалов полиции, соцслужб, NHS, школ и местных советов, анализом этнического и религиозного фактора (который авторы намеренно не прячут), и конкретными рекомендациями. Это не журналистское расследование и не правительственный отчёт — это голос людей, которых правительственные отчёты уже двадцать лет не слышат.
Я не могу не поделиться собственными мыслями и чувствами по его поводу.
Как по мне, христианству не помешала бы небольшая актуализация. Вы читали священные тексты? Чтобы их понять сейчас, надо быть довольно эрудированным и образованным человеком, а таких во все времена было мало. Религия же требует массовости и поэтому должна быть доступна любому дураку. Так, собственно, и было — до определённого момента.
Увидел сегодня новость о том, что появилась очередная «инклюзивная» Барби – на этот раз с признаками аутизма. «Очередная», потому что до этого уже выпускали Барби в инвалидной коляске, Барби с протезом ноги, Барби с синдромом Дауна, чернокожую Барби с синдромом Дауна, Барби с витилиго, Барби со слуховыми аппаратами, слепую Барби с тростью, лысую Барби и Барби с диабетом 1 типа.
Идея, как обычно, благая. Создание инклюзивных Барби обычно обосновывается тем, что «игрушки являются важным инструментом ранней социализации и символической репрезентации, а расширение диапазона тел, состояний и внешностей позволяет большему числу детей узнавать себя в игровом мире, снижать чувство исключённости и формировать более реалистичное представление о человеческом разнообразии; при этом предполагается, что «видимость» отличий в повседневной игре способствует нормализации контакта с ними, уменьшению страха и стигмы, а также смягчает ранее критикуемое влияние классической Барби, связанное с узкими стандартами нормы и идеализированного тела.»
Но когда я вижу такую игрушку, я чувствую лишь сильнейшее отвращение. Я искренне сочувствую людям с различного рода проблемами, но игрушку на уровне инстинктов воспринимаю как нечто мерзкое, и вот почему.
Мы находимся на пороге очередной технологической революции, связанной с развитием ИИ. Поэтому сегодня мы поговорим о том, перейдём ли мы этот порог, и о том, что нас за ним ожидает: как это отразится на нашей работе, стиле жизни и даже интеллектуальных способностях будущих поколений. Не претендую на истину в последней инстанции, просто излагаю свои мысли на ходу, приглашая вас к диалогу.
Всё началось с того, что я забыл рюкзак в электричке. Мы ехали с женой покататься на моноколёсах вдоль залива, было жарко, я был погружён в свои мысли и, когда электричка остановилась в Солнечном, просто встал и вышел из поезда, оставив рюкзак на багажной полке.
Обидно, но жена обнаружила это раньше меня, когда мы выбрались из толпы и она своим женским инстинктом почувствовала, что муж едет порожняком и, значит, что-то идёт не так. Электричка, разумеется, к этому моменту уже давно ушла.
На днях мы с женой (по её настоянию, разумеется) сходили на выставку «Виктор Цой. Легенда» в Севкабель Порту. Подробно о самой выставке рассказывать не буду, скажу лишь только, что мне она понравилось, но самое сильное впечатление на меня произвели три мелкие детали.
Не картины Цоя, не инсталляции, не оригинальные документы той эпохи, не воссозданные сценические костюмы Виктора, а три таблички на стенах. Они не про Цоя, они про нас: это приметы нашего времени.